Грянула буря. На празднестве боли хаосом крови пролился уют. Я, ослепленный, метался по бойне, где убивают, пока не убьют. В белой рубашке опрятного детства шел я, теснимый золой и огнем, не понимавший значенья злодейства и навсегда провинившийся в нем. Я не узнал огнедышащей влаги. Верил: гроза, закусив удила, с алым закатом схватилась в овраге. Я - ни при чем, и одежда бела. Кто убиенного слышал ребенка крик поднебесный, - тот проклят иль мертв. Больно ль, когда опьяневшая бойня пьет свой багровый и приторный мед? Я не поддался двуликому ветру. Вот я - в рубахе, невинной, как снег. Ну, а душа? Ее новому цвету нет ни прощенья, ни имени нет. Было, убило, прошло, миновало. Сломаны - но расцвели дерева... Что расплывается грязно и ало в черной ночи моего существа?
