Смотрю в лицо твое знакомое,

Но милых черт не узнаю.

Тебе ли отдал я кольцо мое

И вверил тайну — не мою?

Я не спрошу назад, что вверено,

Ты не владеешь им,— ни я:

Всё позабытое потеряно,

Ушло навек из бытия.

Когда-то, ради нашей малости

И ради слабых наших сил,

Господь, от нежности и жалости,

Нам вечность — веером раскрыл.

Но ты спасительного дления

Из Божьих рук не приняла

И на забвенные мгновения

Живую ткань разорвала…

С тех пор бегут они и множатся,

Пустое дление дробя…

И если веер снова сложится,

В нем отыщу ли я тебя?



СЛОЖНОСТИ

К простоте возвращаться — зачем?

Зачем — я знаю, положим.

Но дано возвращаться не всем.

Такие, как я, не можем.

Сквозь колючий кустарник иду,

Он цепок, мне не пробиться…

Но пускай упаду,

До второй простоты не дойду,

Назад — нельзя возвратиться.



ЛАЗАРЬ

Нет, волглая земля, сырая;

только и может — тихо тлеть;

мы знаем, почему она такая,

почему огню на ней не гореть.

Бегает девочка с красной лейкой,

пустоглазая, — и проворен бег;

а ее погоняют: спеши-ка, лей-ка,

сюда, на камень, на доски, в снег!

Скалится девочка: «Везде побрызжем!»

На камне — смуглость и зыбь пятна,

а снег дымится кружевом рыжим,

рыжим, рыжим, рыжей вина.

Петр чугунный сидит молча,

конь не ржет, и змей ни гу-гу.

Что ж, любуйся на ямы волчьи,

на рыжее кружево на снегу.

Ты, Строитель, сам пустоглазый,

ну и добро! Когда б не истлел,

выгнал бы девочку с лейкой сразу,

кружева рыжего не стерпел.

Но город и ты — во гробе оба,

ты молчишь, Петербург молчит.

Кто отвалит камень от гроба?

Господи, Господи: уже смердит…

Кто? Не Петр. Не вода. Не пламя.

Близок Кто-то. Он позовет.

И выйдет обвязанный пеленами:

«Развяжите его. Пусть идет».

* * *