Меня б не тронул рай На вольном ветерочке. Иным мне дорог край Родившихся в сорочке. Живут и у озер Слепые и глухие, У этих – фантазер Стал пятою стихией. Убогие арбы И хижины без прясел Он меткостью стрельбы И шуткою украсил. Когда во весь свой рост Встает хребта громада, Его застольный тост — Венец ее наряда. Лето 1936 * * * Немолчный плеск солей. Скалистое ущелье. Стволы густых елей. Садовый стол под елью. На свежем шашлыке Дыханье водопада, Он тут невдалеке На оглушенье саду. На хлебе и жарком Угар его обвала, Как пламя кувырком Упавшего шандала. От говора ключей, Сочащихся из скважин, Тускнеет блеск свечей, — Так этот воздух влажен. Они висят во мгле Сученой ниткой книзу, Их шум прибит к скале, Как канделябр к карнизу. Лето 1936 * * * Еловый бурелом, Обрыв тропы овечьей. Нас много за столом, Приборы, звезды, свечи. Как пылкий дифирамб, Всё затмевая оптом, Огнем садовых ламп Тицьян Табидзе обдан. Сейчас он речь начнет И мыслью – на прицеле. Он слово почерпнет Из этого ущелья. Он курит, подперев Рукою подбородок, Он строг, как барельеф, И чист, как самородок. Он плотен, он шатен, Он смертен, и однако, Таким, как он, Роден Изобразил Бальзака. Он в глыбе поселен, Чтоб в тысяче градаций Из каменных пелен Всё явственней рождаться. Свой непомерный дар Едва, как свечку, тепля, Он – пира перегар В рассветном сером пепле. Лето 1936
