Город Ростов Великий. Грудою кирпича у собора Успенья себя утверждает в боге семидясьтилетняя власть. Чайки снуют, крича, озирая с высот размытую хлябь дороги, налетая на город с мутных илистых волн очень старого озера, за которым в дымке неуместно маячит смутно знакомый холм, как чужое лицо на выцветшем фотоснимке. Город Ростов Великий. Я пребываю в нем с женщиной, до удивленья походящей чем-то на любимую прежде. Полудождливым днем намекает погода на зыбкий подвох момента приближения нас друг к другу, на этот раз осторожностью мы не блещем, в недоуменьи вящем уцелевший святой глядит с потолка на нас и поспешно отводит взгляд, притворяясь спящим. Мы барахтаемся в пучине маленьких городков, различимых чудачеств, вовсе не злых наветов, где на рубленых стенах висят кругляши подков, где ютится Россия падчерицей у Советов, где она подтверждает себя, невзирая на наговоры, обманы, где, обещая чудо к золоченым крестам карабкаются времена и, сменяя друг друга, машут рукой оттуда. У собора Успенья смерть далека от нас. Опустивши к ногам негодных сомнений бремя, я пребываю в прошлом - в том выраженьи глаз спутницы, которое передвигает время, в линиях невесомой громады стен, в каменных наслоениях рукотворных сажен, - прошлое не мертво и благоволит ко всем, как спокойный отшельник с очень солидным стажем. На расстоянии вытянутой руки полустертые фрески в сумрак швыряют лики, сбивчиво излагая Евангелие от Луки, осуществляет сервис миссис Ростов Великий, нет нужды торопиться, движение точных дат до смешного условно, и это немного ново, и мгновенье застыло, оборотясь назад, вспоминая о нас и к нам примеряя слово. 1990
