Подрамники задвинуты в углы,
напитки преломляют освещенье,
гарцуя, как на острие иглы,
на выпуклых изъянах помещенья.
Изнанкою повернуты холсты,
по мастерской снуют неутомимо
тела, предметы, хрупкие пласты
душистого расцвеченного дыма.
Его голубоватые слои
взмывают к потолку без проволочки,
как души, позабывшие свои
не слишком дорогие оболочки.
А те, внезапно брошенные тут,
страдая от нежданного обмана,
затейливые казусы плетут
никем не сочиненного романа -
стремясь к преодолению границ,
как будто избавляясь от недуга,
цепляются за выраженья лиц,
желая оказаться друг у друга
не то чтобы в плену, скорее - в той
зависимости, что не ранит словом,
желая обмануться простотой
и заменяя старое не новым,
но будто опрокинутым навзничь, -
цепляются глаза, одежда, руки,
не требуя немедленно постичь,
скорей - в неторопливом перестуке
расшифровать таинственную вязь,
косые знаки скользкого капрона
и как-то неосознанно боясь,
что станет тише звук магнитофона.
И мир воспринимается на слух,
без зрения, наощупь, вполовину -
пиликает на дудочке пастух,
и тучные стада текут в долину,
а на холме приплясывает люд,
и старики раскуривают трубки,
текут стада, столетия снуют,
шипит вино, переполняя кубки...
И из застежек сыпятся крючки,
придуманное обретает волю,
и кажутся огромными зрачки -
быть может, от избытка алкоголя,
и мир воспринимается внадрыв -
сухой короткой вспышкой над трамваем,
скупым кивком, который тороплив,
но как-то безусловно узнаваем,
и, потакая громким голосам,
спешат событья, но неумолимо
сверяются движенья по часам,
и не родится музыка помимо
магнитофона, смолкшего давно, -
отдельные опережая звуки,
на скатерть проливается вино,
и в рукава не попадают руки,
молчит подруга... Извлеченье нот
из темы, обозначенной вначале,
приостановлено, к сознанью льнет
расчет на совпадение печали,
и в яркую желанную страну
пастух веселый не зовет с собою
хватавшихся за каждую струну,
не замечая фальши в разнобое.
Об этом жестче думается, чем
о смерти - в темноте, когда под утро
одна звезда, как позабытый челн
поманит неприкаянно и утло
немного постаревшего тебя,
и ты увидишь, как на остановке,
своей судьбе беспомощно грубя,
стоит прохожий, хмурый и неловкий.
Когда кольнет предутренняя дрожь,
и чье-то непридуманное горе
тебя пронзит, и ты его поймешь,
трезвея в городском таксомоторе.
Когда шоссе пустынно на беду,
и нет надежды встретиться глазами
и замереть, остаться на виду,
скуля от нетерпенья тормозами.
1991
|
