Вечереет. Выбившись из тона, рыщут звуки, в царство кутерьмы плавно опускается истома, размягчая души и умы. Город погружается в дремоту, зябнут руки, падает пенсне, теребя единственную ноту в беспокойном зрячем полусне. Светотень, растерянные краски - он обманчив, странен, многолик, мудрый лжец, оставшийся без маски перед строем каверзных улик. Он недобр. В его круговороте не спастись, не прокричать отбой бессловесной невесомой плоти одиночеств, занятых собой. Он недобр, и нет идеи в этом, перепутав истины в клубок, он спешит отделаться ответом, и ответ бывает неглубок. Он всегда готов за пару гривен запродать, до дна истеребя, он порою сам себе противен, но ему не выверить себя. Нет идеи. Пакостно и плоско липнет к стенам грязноватый цвет, светофор в пучине перекрестка, как паяц, подмигивает вслед, город спит: нахмуренные брови, крепких скул угрюмая гряда - маленькое кладбище любовей на пути, ведущем в никуда...
Тишину встревожив полупьяно, переулкам головы вскружив, город спит, исполненный обмана, сам себе обман наворожив, как порыв в желаньи невеликом, как слова, которыми хитрим, как виденье девичьего лика в западнях притушенных витрин. Нет идеи. Отголоском стона будоражит каменный редут тщетный изыск избранного тона, что впотьмах столетия ведут средь громад, поднявшихся гурьбою, меж огней, парящих впереди... Девочка, возьми меня с собою, дай мне сон и стон переведи. 1990 русские в Японии
